Живёт в елецком селе Нижний Воргол Мария Тихоновна Алексеева. Живёт уже 102 года! Всё вместила её судьба: революции, войны, коллективизацию, голод, разруху, любовь, детей-внуков-правнуков-праправнуков... Мужа своего, фронтовика Петра Ивановича Алексеева она пережила почти на семьдесят лет.
Вместе с ней царская Россия поменяла окраску и, залитая кровью междоусобиц, превратилась в могучую державу – Советский Союз, который, в свою очередь, сделав своеобразный круг в истории, трансформировался в демократическую Российскую Федерацию.
На долю Марии Тихоновны выпали все горести и радости её поколения, тех, кому случилось родиться до Октября семнадцатого года и пройти через самые немыслимые испытания, которые только возможно испытать человеку. Но до сего дня она сохранила ясность ума, светлую память и способность шутить…
Ах, как жалко, что бумага не умеет говорить! Потому что написать о человеке – это одно. А услышать интонации его голоса, окунуться в необычную для современного городского жителя деревенскую манеру разговаривать, подивиться образности «старого», уже уходящего, слова – это совсем другое.
Дабы найти дом Алексеевых в незнакомом селе, нам рекомендовали ехать до вершины горы. А так как весь Нижний Воргол, как Рим, стоит на возвышенностях, изрезанных речкой, то прежде, чем добраться до нужного адресата, мы побывали на нескольких местных пиках. Пока, наконец, не вырулили в нужный переулок. Мария Тихоновна встречала нас нарядной: в розовой кофточке и в белом с голубеньким рисунком платочке. Увидев фотографа и поняв, что её снимают, сразу же спросила:
– А мне карточку подарите? Вон, на стене, висит хвотограхвия – на ней мне сто лет. А в сто два года меня ещё пока не щёлкали.
Сто два Марии Тихоновне Алексеевой исполнилось 28 марта. То есть родилась она в 1910 году. Родители её были крестьяне села Крутое Елецкого уезда. Отец – Тихон Иванович Щербатых – землю пахал, а мама – Елена Никаноровна – печку топила да кашу варила на всю свою большую семью из двоих взрослых и семи детей. Мария была старшая. Поэтому ей доставалось всегда больше остальных. Уже семилетней девочкой она наравне с мальчишками пасла деревенское стадо. Отец посадил её на коня, а тот, как вышел за ворота, так неопытную наездницу и сбросил. До сих пор, говорит Мария Тихоновна, у неё на голове есть шишка, которая временами побаливает. Но вернуться домой было нельзя – нужно было дело делать до конца, так Маша с пробитой головой и зашагала пешком вслед за конём.
И в эти же семь лет первенец Щербатых засела за коклюшки.
– Пошла я в школу, – вспоминает Мария Тихоновна. – И чтобы быть не хуже других, купил мне отец на рынке новые ботинки. Наш барин, помещик Боев, школу разместил в своём доме, вот мы все туда и ходили. Да только я-то проучилась там всего полтора месяца. После первого же дождя мои новые ботиночки все размокли – они оказались хвальшивые, бумажные. А на другие у нас денег не было. Тогда мама и посадила меня кружева плесть. Да только учила она по-своему: если сразу не поняла, по уху била. Отец не выдержал и отвёз меня в семью своего брата, жена которого тоже была плетеёй. Так тётка Марфа меня за неделю всему и научила. Отец приезжает и спрашивает:
– Ну что, научилась моя дочь кружева плести?
А тётка говорит:
– Так она уже аршин сплела.
Тогда отец отвёз кружево на базар и продал, а мне накупил ниток разных, сам сделал подушечки, коклюшки. И начала я работать и копеечку в дом приносить. А тогда за кружева платили хорошо. Сначала плела «жучок» и «павлиночкю», а затем и «булку» смогла – это такое длинное кружево, а посерёдке у него надрезы, как на батоне нарезном. Дорогая была кружева, интересная, – и Мария Тихоновна прищёлкивает языком. – А потом я в артель вступила, так мне там и нитки, и сколки выдавали.
Отец Марии Тихоновны – Тихон Иванович Щербатых – землю не только пахал, но и поливал её своею кровью на фронтах Первой мировой войны. Даже побывал в австрийском плену. Поэтому домой вернулся только в 1916 году. И, как говорит Мария Тихоновна, пришёл «оборватый и остарелый, а потом немного обрядился». А тут – грянула коллективизация.
– Наш дед в колхоз идти наотрез отказался, – рассказывает уже сын Марии Тихоновны Анатолий Петрович Алексеев. – И он не был идейным, не был богатым. Наоборот, когда вернулся с войны, то пахать было не на чем. Он купил маленького жеребёнка, выходил его, вырастил. И только на большом сильном коне начал пахать, как – вот тебе – коллективизация. А лошадочку-то отдай! И дед заартачился. Тогда его – в кутузку. А бабушку с детьми из дома выгнали, отобрали всё: лошадь, швейную машинку «Зингер» («Singer»), все вещи, даже ложки деревянные и оловянные. Но дед не сдавался. Так и помер там с голоду. Бабушка-то потом в колхоз вступила. И ей вернули дом, «Зингер» и даже ложки…
– Мы с мамой к нему в тюрьму ездили, – продолжает тему Мария Тихоновна. – Когда он умер, хотели его забрать и похоронить. Да нам не дали…
А в 1930 году Мария Щербатых вышла замуж за Петра Алексеева.
– Мужа я нашла на улице, на Матане, в центре села. Раньше, где на какой улице гармонь заиграла, то все молодые – туда: попеть, поплясать да познакомиться. Пётр был кручанский, старше на два года и жил в километре от мене. Так мы и познакомились. Год дружили, а потом и свадьбу справили, повенчались. Только в те годы свадьбы были маленькие, приглашённых было немного. Вон, – кивает на стену, – мы сидим на хвотокарточке парой.
До сих пор помнит Мария Тихоновна своё свадебное белое платье, кожаные туфли, чулки…
Немного отмерила судьба молодым счастья. Когда у Алексеевых родилось двое детей – Валентина и Нина, Пётр Иванович подался из родного села в Елец – учиться и работать. Да к тому же ему посулили там отдельную квартиру. В новом уютном городском семейном гнёздышке у Алексеевых родился третий ребёнок – сын Толик. А через год – в 1941-м – началась война. И Петра Алексеева забрали на фронт.
– Папа с мамой и во время войны письма друг другу писали. Отцовские конверты мама долго хранила у себя в сундуке, прятала ото всех. Да только их мыши съели… – горько улыбается дочь Нина Петровна.
– А кто же вас писать-читать научил? – спрашиваю Марию Тихоновну. – Вы же в школу всего лишь полтора месяца ходили…
– Так там немножечко и научилась. А потом при советской власти в селе ликбез открыли, так на него всё село ходило – и старый, и малый. Мой Петя был грамотный, а его сестра – как я, еле-еле что прочесть могла. Так он нас двоих тоже грамоте учил…
Когда мужа забрали на войну, Мария Тихоновна осталась в городской квартире одна с тремя детьми. А потом в Елец вошли немцы. Сестра забрала детей к себе в Крутое. А Мария осталась смотреть за хозяйством. В первую же ночь в её двери постучали…
– Немец колотил страшно. Мы все перепугались – в доме-то остались одни бабы, но дверей никто не открыл. А на следующее утро я пешком пошла к детям. Елец бомбили страшно, но и до Крутого бомбёжка доходила. Через неделю я решила вернуться в квартиру – посмотреть: что да как. Пришла на место – а дома-то нетути… – вздохнула Мария Тихоновна так, как будто это случилось совсем недавно. – Второй этаж дома был деревянным, так он весь разлетелся по ветру. Я походила-походила, поголосила-поголосила да и вернулась в Крутое к маме. Голод тогда был страшный. Тогда думалось только о том, где чего-нибудь съестного горстку добыть. Пойдёшь в поле на работу – в кармане пашаницу или рожь принесёшь. Смелешь на своей мельнице – вот и лепёшка какая поесть получается.
– И не боялись с поля уносить-то? – спрашиваю. – Ведь тогда за колосок можно было и жизни лишиться.
– Стрелять у нас не стреляли, – вздыхает бабушка. – А вот судить – судили. Свои-то. А немцы – те вообще отбирали всё съестное. Однажды в наш дом постучались и спрашивают на своём: «Свиньи есть?». А откуда у нас свиньи? Так они весь двор обшарили, убедились, что у нас есть нечего, и ушли. А у соседей поросёнка застрелили.
– Мы почти всю войну прожили в землянке, которую мама одна своими руками вырыла, – опять вступает в разговор Нина Петровна.
– Совсем одна? – переспрашиваю уже саму Марию Тихоновну.
– А кто ж? – удивляется. – Яму выкопала, камнями обложила – сосед дом свой увёз, а хвундамент остался…
– А потом мама ещё и хворост из леса привозила и им всё оплела. А голодали мы тогда сильно, – вздыхает Нина Петровна. – Ели мы то лебеду, то траву, то почки, картошку гнилую собирали…
– Мы её сушили, толкли, просевали, – перебивает дочь Мария Тихоновна, – и варили кисель или пекли валтоники.
– Это чего же? – недоумеваю.
– А вы про них не слыхали? – в свою очередь удивляется моя рассказчица. – Это как оладьи или драники. Когда мирно жить стали, то делали их из нормальной картошки. Да их и сегодня ещё кое-кто пекёть…
…А в сорок четвёртом её Петю, что был один на миллион, как говорит Мария Тихоновна, убили под Нарвой… До развала Союза дети приезжали поклониться праху отца, захороненному в братской могиле далёкой эстонской земли. А теперь уж туда не доехать…
Здравствуй, милая Маруся!
Здравствуй, цветик голубой!
Мы приехали обратно с Красной армией домой.
А ты думала, Маруся, что погиб я на войне,
Что зарыли мои кости в чужой дальней стороне…
– Такую песню мама пела, когда узнала, что отца уже нет в живых. Сидела за коклюшками, плела кружева и пела… – Нина Петровна сама напела несколько строк из песни, что врезалась ей в память с самого детства, а потом голос её дрогнул, и слёзы блеснули в уголках глаз – горько улыбнулась и замолчала…
– Мама плела в основном по ночам, – подоспел на помощь сестре Анатолий Петрович. – Комната у нас была одна, поэтому мы под перезвон коклюшек и засыпали. В артели, где она состояла, ей давали срок, когда нужно принести готовое изделие. Вот она с поля придёт, дела домашние переделает, нас накормит – и к подушкам. Ведь кружева-то она делала на продажу. Работала мама в колхозе за трудодни и палочки – только в конце года давали немного зерна. А за кружева платили живые деньги, на которые мама нас и поднимала. Иногда она ночью уходила по дрова – ведь днём-то их тоже нельзя было из леса принести. А мы закроемся дома и засыпаем. Так она нас добудиться частенько не могла – и разбивала окна, чтобы домой зайти.
…В конце шестидесятых годов прошлого столетия Мария Тихоновна вышла на пенсию. Но потом долгие годы ещё плела свои кружева. Вырастали дети, рождались внуки, появлялись на свет правнуки-праправнуки, а Мария Тихоновна тихо жила на белом свете, на радость близким.
– Мама, она и в сто лет мама, – смеётся Анатолий Петрович. – Она до сих пор нас воспитывает, и в первую очередь меня. В прошлом году ещё в огород выходила и давала нам указания, где что сделать лучше. И сейчас может серп взять и траву покосить… Мама так потом замуж и не вышла, хотя её сватали. Но она считала, что Петя был лучше всех – один на миллион, которых больше не бывает. И отказывала всем. А характер у неё крутой, сильный характер. Да как ей не быть сильной, если ей такая тяжёлая жизнь досталась, а она одна всё выдержала. Она ведь и дом, в котором мы сейчас разговариваем, сама построила… Чтобы долго жить, нужно много работать. Я так думаю, – резюмирует Анатолий Петрович. – А мама переработала за свою жизнь столько, сколько нам всем шестерым, собравшимся в этой комнате, и не снилось.
– А вам мама об отце много рассказывала?
– Не очень она любила поговорить на эту тему, – вздыхает Нина Петровна. – Но всегда повторяла, что он был хороший муж и отец. А иногда взглянет на брата и скажет: вот, если хотите понять, какой был ваш отец, смотрите на Толика – он характером весь в него.
– Мария Тихоновна, – интересуюсь напоследок, – а сто лет – это много?
– Ох, много, – вздыхает. – Я недовольна. Возраст уж очень большой. Сейчас-то вроде всё есть – и в магазинах полки полны. Да только это всё нужно здоровому человеку. А я вот хожу ошшупкой. Да и вижу плохо. Тебя вот хорошо видать, ты же рядом сидишь, – улыбаясь, смотрит мне прямо в глаза. – И волосы твои вижу, и даже зубы. А вот вдали ничего не разберу. И очки никакие не подходят.
– Баба Маша, а какой праздник любите больше всего?
– Троицу! – выпаливает, будто заранее знала вопрос. – На неё всегда тепло и радостно. Мы раньше в селе все собирались и в лес уходили. Гармонистов было много, так мы у каждой гармошки могли плясать. Тогда все в одном лесу встречались: и воргольские, и должанские, и рябинские, и чернышёвские… А вы ещё к кому в Воргле заходили? – спросила нас через паузу.
– Как кому сто лет исполнится, так зайдём, – отшутилась я.
– Что ты! Да теперь столько не живут, – всплеснула руками Мария Тихоновна, а сама засмеялась. – Говорят, что таких уж больше в районе нету…
Мария Тихоновна проводила нас тихо, помахав напоследок рукой… Какое же время досталось ей и её поколению! Как закалила её судьба! Как смиренно и буднично баба Маша рассказывает о своей жизни, не ропща и никого не обвиняя… Помогай вам Бог, Мария Тихоновна…
